dec1f927     

Балл Георгий - Дорога В Егорьевск



Георгий Балл
Дорога в Егорьевск
Яков Норкин ославянился. И это не вдруг, а как-то по пути движения
пригородной электрички к Егорьевску. Сначала ничего. Потом сквозь него
стали проглядывать всякие еловые шишечки, сараюшки.
Тишина уплотнилась.
- Мужик, эй, мужик!
Яков Самуилович оглянулся.
- Идем, поговорим.
Рядом стояли трое парней в коже. Один был с вытянутой яйцом головой, с
коротким ежиком волос. Яков Самуилович встал. Он шел впереди, а те шли
сзади.
Яков Самуилович спотыкался о чемоданы, корзины.
- Извините, - говорил он.
В тамбуре тот парень с вытянутой головой сказал:
- Купи, мужик, пейджер, - и в голосе его не было вопроса.
Яков Самуилович достал кошелек.
- Не знаю, хватит ли у меня денег, - Яков Самуилович подумал, что если
он погладит яйцеголового по голове, то острый ежик уколет ладонь.
Яйцеголовый вытащил деньги из кошелька Норкина.
- Маловато.
- У него припрятано.
Один из парней обыскал неподвижно стоящего Норкина.
Они неторопливо разговаривали между собой.
- Может, он зашторил баксы в ботинки?
- Непохоже. У него и сигарет нет. Зажмуренный какой-то.
Они закурили.
- Ты куда едешь?
Норкин не сразу понял, что к нему обращаются. Прислушивался к
постукиванию колес на стыках. С потерей кошелька он обрел легкость. Облака
сейчас не такие тяжелые, как зимой. Весной пахнет. И снег не такой, как
зимой. Хрупкий. Если ползти, то руки будут проваливаться до воды. И он
вспомнил, что не в такое время, а крутой зимой шел по дороге к деревне.
Около деревни на снегу паслось стадо пестрых коров. "Зачем же их выгнали у
хлева?" - спросил он у пастуха. "Голландские. Пусть к русскому народу
привыкают" - сказал пастух. Был он в крепко повязанной шапке-ушанке, в
тяжелом тулупе.
И опять откуда-то сверху:
- Ты куда едешь?
На этот раз Норкин услышал.
- В Удельную.
- Тебе надо бы в Люберцах-2 сойти.
Норкин виновато улыбнулся. Он вообще чувствовал себя виноватым перед
ними.
- Я не сошел.
- А в Егорьевске у тебя кто-нибудь есть?
- Да нет никого. Правда, помню, Коля Васильков, с которым я работал,
рассказывал, что он родился в Егорьевске. Но теперь я его потерял из виду.
Уже давно не встречался. Коля потом женился, мне рассказывали, на Лиде
Сойкиной. У них ребенок родился, но я сейчас не могу точно сказать, где
они. Кажется, уехали к родителям Сойкиной во Владивосток.
Парни докурили.
- Вот тебе пейджер. Молодец, мужик, держи крепче.
И тот яйцеголовый, с колючим ежиком, сказал своим:
- Оставим ему рубль.
- Это неразменный рупь, понял?
Норкин улыбнулся.
- Теперь надо бы его сбросить
- Жалко. Мужик-то хороший, - сказал яйцеголовый. И одному из парней. -
Отожми дверь.
Норкин в левой руке зажимал монету, а в правой руке держал трубку. Это
была трубка от старого телефона. Красная, с красным болтающимся шнуром.
Ребят в коже не стало.
Норкин смотрел на трубку и вспоминал названия красного цвета:
алканный, багряный, бордовый... Он прижал трубку к уху и услышал
взволнованный голос Сони: "Яша, ты где? Я с ума схожу. Ты меня слышишь?"
С трудом разжимая губы, Норкин произнес:
- В Егорьевск еду.
Помолчав, добавил:
- Я счастлив, Соня.
И он понял, что Соня не сможет услышать его и никогда не увидит. Если
только случайно не различит точку в сыром небе. А в небе уже был свет:
алый,
свет светлый,
ярко алый,
жаркий, уходящий в синеву.




Назад